Идеологическое банкротство

Идеологическое банкротство

Расследования 16 ноября 2026 Леонид Крутаков

«Творить будущее могут немногие, но знать о том, каково оно, должны все».

(Перикл).

Глобальный проект, долгое время служивший метрикой прогресса, утерял свои регуляторные функции. Корпоративные управленческие практики (экономическая рациональность) выдавливаются из международной политики кровью и нефтью. На первое место в большом геополитическом «торге» выходят вопросы истории, религии, культурного наследия… Всего того, что принято называть «национальной идентичностью».

Оценки в параметрах прежней метрики (внешнеторговое сальдо, рост ВВП, открытые рынки, свободный переток капитала и т.д.) сегодня ничего не стоят, в смысле ничего не меняют. Оценивать сегодня надо национальные стратегии развития, основой которых служат ожидания и приоритеты населения, оформленные в общий набор целей и скрепленные системой безопасности.

В элитном (закрытом, корпоративном) формате национальные стратегии не реализуются, необходим открытый общественный диалог. Отсутствие публично заявленных целей неизбежно ведёт к истощению организационного ресурса общества, подрыву легитимности власти и краху социальной конструкции под названием государство.

Правовой беспредел

Начинался глобальный проект в его сегодняшнем (неприглядном) виде с «Большой приватизации». Она была не только способом замены национального денежного оборота «приватизируемых» стран внешним, но и юридической экспансией эмитента мировой резервной валюты в национальные системы управления (алгоритм принятия решений).

В 1989 году вышла книга Эрнандо Де Сото «Иной путь: Невидимая революция в третьем мире», моментально ставшая мировым бестселлером. Книга предлагала универсальный рецепт роста развивающихся экономик за счёт экспорта «развитой» правовой системы, которая «правильно» зафиксирует права собственности. Результатом чего станет быстрый рост капитализации, приток прямых иностранных инвестиций и скачок в развитии.

По оценкам автора, неучтённые мировым рынком (финансово невидимые) активы развивающихся стран и стран бывшего соцлагеря многократно (в сотни раз) превосходили учтённые местной «неразвитой» правовой системой. Только недвижимость бедных слоев населения этих стран (фавелы, программа «6 соток» и т.д.) он оценивал в 9,3 трлн долларов.

Сумма в 46 раз превышала кредиты Всемирного банка за 30 предыдущих лет.

Теория юридической природы капитала легла в основу «Большой приватизации», втянувшей в мировой хозяйственный оборот активы бывших соцстран и стран третьего мира. Фундаментом финансовой глобализации стала игра с нулевой суммой («эффект плацебо»), которая привела в итоге к системному сдвигу в мировой экономике, став причиной кризиса 2008 года (распад модели) и последовавшей за ним «Великой рецессии».

Для понимания истоков откуда есть пошла «Большая приватизация», необходима ремарка. Книга Де Сото «Иной путь: Невидимая революция в третьем мире» готовилась в сотрудничестве с некоммерческой общественно-политической организацией «Международный центр экономического развития» (ICEG), связывавшей в единый интеллектуальный центр более 100 институтов в 55 странах мира. Устные рецензии книге Де Сото выдали Джордж Буш-старший и Билл Клинтон (вряд ли они её читали).

Правовой режим регулирования отношений собственности (юридическая природа капитала по Де Сото) напрямую связан с кредитно-денежной системой. В пакете с «развитой» правовой системой в страны третьего мира и бывшего соцлагеря экспортировалась «развитая» финансовая система.

«Большая приватизация» взламывала национальные экономики изнутри, вводила в «приватизируемых» странах внешнее управление.

Под новую стоимость были выписаны огромные обязательства. На волне приватизации фондовая капитализация мирового рынка превысила совокупный мировой продукт в 10 раз. Шёл лавинообразный рост «общего долга», скрываемого в корпоративных бумагах, но гарантируемого конкретным государством. Огромная масса долларовых обязательств, появившихся одномоментно (ниоткуда, из тумбочки ФРС), блокировала эмиссию местных Центробанков (currency board).

«Новые активы» вовлекалась в мировой оборот вне их связности между собой, а как товарные этикетки (обещания будущей выгоды). Производственные планы и состояние внутреннего рынка, на котором эти активы работали, не учитывались. Капитализация шла вне национальной финансовой системы, без учёта социальной нагрузки (здравоохранение, образование, наука, санатории, пионерские лагеря, оборонка и т.д.), по правилам и на условиях внешних игроков. По цене, в лучшем случае, металлолома.

«Новая» ликвидность была свободна от местных социальных обязательств (более ликвидная). Приватизация по сути своей была денационализацией капитала, вела к разрыву реального и финансового секторов мировой экономики: активы продолжали работать в национальном контуре, а обязательства по ним (права требования) были номинированы в международной системе отношений (реально в юрисдикции США).

Рост мировой экономики носил фиктивный характер – игра с нулевой, а сегодня уже с отрицательной, суммой. Сегодня из каждых 100 долларов, пересекающих со скоростью операционной системы компьютера национальные границы и океаны, только 1-2 доллара привязаны к реальным товарам, остальные проводки относятся к финансовым спекуляциям (фьючерсные торги без обязательств поставки реальных товаров).

Фондовая биржа превращает производственные активы в торгуемые финансовые инструменты, стоимость которых определяется ожиданиями будущей прибыли и спекулятивным спросом.Фондовая биржа превращает производственные активы в торгуемые финансовые инструменты, стоимость которых определяется ожиданиями будущей прибыли и спекулятивным спросом.Фото: Ben Hider/Flickr/NYSE Euronext/Public Domain

Примером фиктивности служат спекулятивные скачки капитализации «Газпрома». Сегодня она составляет 28,26 млрд долларов, а ещё совсем недавно (пока Россия не проявила политические амбиций) равнялась 450 миллиардам. При этом на заре русского капитализма (начало прихода «новых» денег, обещание будущей прибыли) она не превышала 7 миллиардов.

Так работает фондовая логика, оценивающая политические риски («цена страха»). В реальном выражении (по уровню запасов) «Газпром» «стоит» сегодня, по оценке фондового рынка, около 17-20 центов за баррель нефтяного эквивалента, а в капитализации ExxonMobil «цена» барреля нефтяных запасов отражается на уровне 37,06 долларов. К примеру, если штаб-квартиру «Газпрома» перенести в Техас, то он будет стоить более чем в 185 раз дороже...

Финансовая химиотерапия

К началу 00-х годов стало понятно, что сложивший разрыв между финансовым и производственным контуром мировой экономики «мирными» способами преодолеть уже невозможно. Однако общая угроза в виде глобального терроризма «не смогла» консолидировать «развивающиеся» страны с «развитыми» (позже на эту роль всему «цивилизованному миру» будет «предложена» Россия).

Китай продолжал свою промышленную экспансию на Запад и энергетическую в ресурсные страны (в частности, отстроил под себя Среднюю Азию). Россия отказалась продавать ЮКОС американцам (не пустила ExxonMobil к обратной стороне трубы – на вход), а потом ещё президент России выступил со своей Мюнхенской речью. Тренд на разбалансировку глобального проекта стал очевиден.

Мюнхенская речь Путина в 2007 году обозначила открытый вызов американскому доминированию и однополярной модели мирового порядка.Мюнхенская речь Путина в 2007 году обозначила открытый вызов американскому доминированию и однополярной модели мирового порядка.Фото: сайт президента России

Рубиконом стал срыв Дохийского раунда ВТО в 2008 году. Продавить Индию, Китай, Бразилию и вскрыть их внутренние финансовые рынки США не удалось. Министр торговли и промышленности Индии Камал Натх заявил тогда, что «это не вопрос цифр, это вопрос отношений, США не осознают, что мир изменился». Отказом от принципов «вашингтонского консенсуса» (свободные рынки капитала) новые экономики обозначили свою политическую субъектность.

По факту Доха обрушила ту пирамиду ожиданий (сделанные ранее долговые заделы), которая возникла в ходе «Большой приватизации». Банкротство Lehman Brothers стало предупреждением и сценарным прогнозом для всей системы долларовых отношений, как банкротство Enron в 2001 году стало прогнозным сценарием эволюции энергетического рынка планеты.

Модель интеграции мировой экономики через финансовую денационализацию упёрлась в политические конструкты (культурные пределы). Вопрос глобального лидерства перешёл их экономической плоскости в военную (абсолютное конкурентное преимущество).

Для эмитента «мировой валюты» проблема лидерства носила двойной характер: а) фундаментально «чужой» источник денег (сбережения генерировали развивающиеся страны); б) потеря общей управляемости (проникновение в ТНК новых акционеров). Ситуацию отягощало бесконтрольное масштабирование технологий (пиратство со стороны Китая), то есть невозможность зафиксировать техническое превосходство в отсутствии «общего» правового поля.

Решать двуединую задачу надо было кардинально (здесь и сейчас), не считаясь с последствиями. Необходим был новый (подконтрольный) источник мировых денег, по своим резервам превосходящий сбережения промышленных и сырьевых стран. Можно сказать, что количественное смягчение (QE) было вынужденной мерой. Включив печатный станок, финансовый центр сыграл на опережение (ва-банк).

QE стало способом США напечатать новые мировые деньги и удержать финансовое лидерство.QE стало способом США напечатать новые мировые деньги и удержать финансовое лидерство.Фото: Sgt. Stephen M. DeBoard/ United States Marine Corps/Public Domain

Кризис 2008 года был в первую очередь кризисом науки управления и систем управления. В основе коллизии конфликт правоприобретения («чьи в лесу шишки?»). Концептуализируется он не в экономической, а в военно-политической плоскости. Мы видим, как рушатся мировые договорные практики, контрактные отношения и система международных норм. Институты межгосударственного взаимодействия превратились в рудименты бесконечно далёкого прошлого не по годам, а по своим практикам.

Понятие «суверенитет» сегодня бездумно и пустынно – наполнить новым смыслом (переосмыслить) эту сущность никто даже не думает. Ответы ищут в недавнем прошлом. Все эти ооны, совбезы, вто, мвфы и g-двадцатки не могут обеспечить должные договорные практики для выработки адекватного ответа на глобальный вызов. По большому счёту, и не должны (отжили своё). Для субъекта, сформировавшего современный мир (Pax Americana), эти площадки помеха в его стремлении переформатировать отношения, используются им для сдерживания игроков, застрявших в прошлом.

Масштабная эмиссия (в ходе 3-х программ QE США напечатали порядка 16 трлн долларов под обязательства, в том числе европейских банков, впервые открыто выступив в роли мирового ЦБ) стала шагом по нейтрализации устремлений «развивающихся» стран (прежде всего, Китая и России). На эти деньги произошёл обратный выкуп капитальных активов у проникших в акционерный капитал ТНК нуворишей из новых экономик (арабы, русские, китайцы). Выдавливание Абрамовича из футбольного клуба джентльменов – сигнальный вариант.

Деньги QE не стали способом выхода из кризиса, не пошли в реальную экономику, выступили в роли химотерапии для поддержания жизни сложившейся модели. «Новые» деньги заперли на фондовых площадках Запада, чтобы не финансировать альтернативные политические стратегии Востока. Эмитент даже не рассматривал эти деньги как инструмент инвестиций. Цель была иная (помимо обратного выкупа активов) – девальвировать (списать) резервы «развивающихся» стран, накопленные в прежнем формате отношений.

Кому я должен, всем прощаю

К 2008 году мировой инвестиционный ландшафт (проектная документация будущего) изменился. Вложения государственных фондов в новые рынки впервые превысили кредиты вместе взятых МВФ и ВБ. 40 стран создали свои суверенные фонды, а их общий объём вырос с 0,7 до 3 трлн долларов. Феномен получил название «переезд богатства на Восток».

К 2008 году эмитент «общей» валюты и источник «общего» права лишился плодов своей финансовой экспансии. Парадоксальным образом страна-эмитент «общего долга» («мировые деньги») уступила инициативу странам, взявшим на себя обязательства по этим долгам. В номинальном выражении Китай вышел на третье место среди мировых инвесторов (с учётом Гонконга и бартера стал сопоставим с США).

До 00-х годов основной объём китайских инвестиций (59%) шёл в развитые страны (преимущественно, США и Канаду), после – на Виргинские и Каймановы острова, что стало основной причиной антиофшорной кампании США под видом борьбы с финансированием международного терроризма. Кампания вскрыла каналы перетока капитала, но должного инструментария для контроля не обеспечила.

Нужен был жесткий, но достаточно легитимный механизм, чтобы не обрушить мировую кредитно-денежную пирамиду. Нужна была «общая» (глобальная) угроза, превышающая «общую» выгоду, а Аль-Каида с этой ролью не справлялась.

Стало очевидно, что производственная кооперация мировой экономики через финансовую интеграцию на базе доллара провалилась.

Попытка внедрить единый регулирующий стандарт силовым порядком в ограниченном формате (расчленение Югославии, захват Ирака, публичная казнь Саддама Хусейна, жесткие санкции против Ирана, «арабская весна», «цветные революции» в б. СССР/СНГ) упёрлась в Украину и Ормузский пролив. Проблема «лишних» денег при этом никуда не делась, с запуском QE и она только усугубилась.

Запустив QE, США пересмотрели свои глобальные обязательства. Для «развивающихся» стран (по крайней мере, для самых сообразительных из них) стало понятно, что в общей финансовой системе национальные государства не могут обеспечить сохранность своих денег. Массовое изъятие средств из ресурсного и производящего сектора мировой экономики обострило политические разногласия, но проблему «чужих» денег не решило.

Эмитированные в огромном объёме (эмиссия продолжается) деньги висят на банковских балансах ФРС и западных банков, ждут некого часа Х. Параллельно в огне инфляции сжигаются сбережения (они же потенциалы роста) новых экономик. Отсюда феномен отрицательных ставок по банковским депозитам и отрицательная доходность американских гособлигаций (-2% по десятилетним трежерис).

Будущее в его существующем (долларовом) формате учёта убыточно, гасить кредит нечем. Мир, в случае сохранения долларового формата, вместо передела прибыли ждёт пересмотр издержек (сокращение норм глобального потребления). Естественно, за счёт слабых стран (периферия Pax Americana) и нижних (самых беззащитных) страт общества этих стран.

Что может стать этим самым часом Х?

Привлекательный для «развивающихся» стран промышленный проект у США отсутствует. Попытка выработать новые правила, закрепив право инвестора на извлечение прибыли на межстрановом уровне, не удалась. Дохийский раунд ВТО, как уже отмечалось, провалился. Договоры о Транстихоокеанском (TTP) и Трансатлантическом (TTIP) партнёрствах в обход ВТО и национальных законодательств оказались заблокированы, что стало последним ударом по «мирным» инициативам США, нацеленным на сохранение своего доминирования.

TTP и TTIP позиционировались как договоры о создании свободных рынков, а реально они несли в себе попытку новой «Большой приватизации». Цель была та же – наполнить западный долг новыми активам, как это было проделано в 90-х за счет активов советского лагеря. Только на этот раз приватизации подлежали не бизнес-активы, а социальная сфера, государственные функции, включая оборонку (все, что относится к бюджетным платежам).

В рамках TTP и TTIP фактически должна была пройти приватизация государства как системы социальных гарантий с ликвидацией демократии (политический способ управления национальными ресурсами). Провал партнерств стал ударом по долгосрочному американскому проекту (проект мечты) создания единого управленческого и правового стандарта. Именно под этот проект (включает в себя цифровой формат Индустрии-4.0 – «Интернет вещей») выписывались долги США после 2008 года.

После провала TTP и TTIP у США оставался последний и единственный способ сохранить долларовую архитектуру мировой экономики – силовой. Собственно, этот сценарий США сегодня и реализуют действенно (политически). Суть сценария в дестабилизации «развивающихся» стран (источник «мировых денег») через масштабную эмиссию и рост политических рисков (валютные и региональные войны). Глобальный проект закрыт на переучет, все ушли на фронт.

Во благо всего человечества

TTIP и TTP вкупе с «интернетом вещей», цифровой валютой и прочими ИИ являлись частью одного большого проекта «американской мечты». Рассматривать их отдельно нельзя. Сегодня проект разваливается на наших глазах, но его составные части продолжают двигаться по инерции, которая в социальных проектах очень велика (инвестиции сделаны огромные и назад их одномоментно не открутишь).

Переговоры по TTIP и TTP стартовали одновременно с запуском QE (финансовый подрыв прежнего порядка, точка невозврата). Переговоры носили секретный формат, потому что новые партнёрства не просто противоречили уставу ВТО (базовый институт существующей экономический модели), они его отрицали (ликвидировали).

TTP/TTIP были не про свободную торговлю, как их позиционировал Вашингтон. И не про способ контроля со стороны США над торговыми связями стран-участниц соглашений, как утверждал нобелевский лауреат, профессор Колумбийского университета Джозеф Штиглиц. Их сутью была окончательная коммерциализация социальных институтов и механизмов, через которые общество себя осознает, формирует и проектирует (пролонгирует в истории). Это был новый «Вашингтонский консенсус».

Вашингтонский консенсус умер. Да здравствует консенсус!

Начало века было переломным по многим параметрам, но определили перелом три тренда (драйверы): экономический рост Китая и Индии (расширение круга игроков), прогрессирующее по отношению к добыче падение запасов нефти (финансовый пузырь), изменение географии мировой ресурсной базы и путей транспортировки энергоносителей (диспаритет сил).

Перейти к материалу

TTP/TTIP регламентировали весь комплекс отношений больших социальных систем: кредитно-денежную и правовую политику, безопасность, образование, медицину, информационные услуги. В соглашения был зашит частный арбитраж, как способ разрешения споров между государством и иностранным частным инвестором. Состав арбитража должен был утверждаться крупными ТНК (в подавляющем большинстве, англосаксонскими).

Изменению подлежали основы организации общества. Солидаристские институты заменялись корпоративными, национальная стратегия (воля общества) – бизнес-планом (личная выгода отдельных представителей общества). Речь шла не о техническом усовершенствовании (тюнинг) государства, а об эвтаназии Nation State. Менялся источник власти и способ ее легитимации: финансовые обязательства заменяли собой общенациональные выборы. Электоральная демократия ликвидировалась в пользу кредитной дисциплины.

Помимо социального ландшафта менялась политическая география. «Хартленд» перемещался в США, Россия и Китай перемещались по левый и правый фланг (периферия мира). Межгосударственные институты (ООН, Совбез, ВТО и т.д.) Вестфальского мира ликвидировались. По обе стороны от США формировались пространства, конвертируемые между собой на основе трех «де-»: денационализация финансов, денационализация права и денационализация информации.

Предложение США на фоне нараставших рисков (провоцируемых США) выглядело как «рука помощи». Формат TTIP/TTP не был сводом правил торговли, где экономика вне политики. Кредитно-денежные отношения, как отмечалось уже, вне правового поля не возникают. Это был новый мир во всех его проявлениях, включая единый регламент, арбитраж, службу судебных приставов, пенитенциарную систему и идеологию. Мир единого распорядителя «общих» благ. Мир абсолютного превосходства США.

Декларативно новый «Вашингтонский консенсус» (собственно, как и прежний, концептуализированный на Бреттон-Вудской конференции) заявлял о политической стерильности, равных условиях и росте общего благосостояния. В обоих редакциях «Вашингтонского консенсуса» заявленной целью был условный призыв «Во благо всего человечества!» (уставная строка Фонда Рокфеллера).

В реальности предложение, зашитое в TTIP/TTP, звучало как: «Капиталисты всех стран объединяйтесь!».

Адресовалось оно элитариям-компрадорам, минуя электоральные процедуры и институты. Предложение несло в себе очевидную выгоду. Слабопроектные в социальном измерении территории с недоинвестированной по этой причине экономикой получали «длинные кредиты» под будущие доходы, а распорядители кредитов на местном уровне – новый уровень благосостояния.

Платой за новые перспективы кредитного роста было культурное харакири. Социум обязан был передать «проектную документацию» роста в «чужие» руки (на аутсорсинг) без права пересмотра условий в будущем. Темнокожий человек в солнцезащитных очках и длинном черном плаще с двумя таблетками в руках хорош как сюжет для Голливуда, в жизни все сложнее и запутанней.

30 лет нас убеждали, что рынок всё разрулит и расставит по местам. Блестящей иллюстрацией этого принципа является бессмертная фраза Виктора Черномырдина: «И всё у нас сбудется, и всё получится, если ничего не будем предпринимать». Любые подозрения, что финансовая глобализация носит проектный характер (политическое целеполагание), отметались с порога как конспирология. Действия Китая объяснялись коммунистическим наследием, японская и корейская модель экономики – азиатчиной (через губу).

Запуск программ QE (перезапуск мирового финансового счётчика) расставил всё по местам. Оказалось, что рыночная модель управления рисками (потоки стоимости) подчиняется Вашингтону административно. Одновременно, как отмечалось выше, начались переговоры по TTIP/TTP и раскачка темы цифровой экономики.

Протокол как приговор

Доктрина Индустрии-4.0 была презентована на ВЭФе за полгода до заморозки TTIP и TTP, то есть запоздало (по инерции). Презентация шла в рекламном формате: сетевая промышленность, завязанная на сетевую энергетику и сетевое информационное поле. «Общение» людей, машин и вещей в едином (экстерриториальном) информационном и правовом облаке. Материальные и информационные продукты создают распределённые (национально безликие) промышленные агенты, поддерживающие связь с поставщиками и потребителями на базе «технологической платформы».

Картинка завораживала. Понять, где и чья юрисдикция, кто подписывает контракт, а кто его исполняет, к кому идти за защитой своих прав, невозможно. Контроль у того, кто обрабатывает потоки информации в режиме онлайн, обеспечивая информационную связность между распределёнными по разным странам агентами. Менялась природа капитальных активов – не производственные силы и природные ресурсы, а информационный протокол, без которого невозможен коннект. Этакая «нетрудовая экономика» с произвольной якобы системой распределения эффектов общего роста.

Подавалось все это как освобождение предпринимателя от древнего гнета государства, которое паразитирует на интересах общества, создаёт дополнительные издержки и порождает коррупцию. В реальности новый технологический уклад не создавал ни нового спроса, ни нового производства для конечного потребления, зато кратно увеличивал управленческие затраты (главным образом за счёт роста энергопотребления в пересчёте на единицу конечной продукции).

Цифровая инфраструктура и сетевые технологии требуют огромных энергетических ресурсов.Цифровая инфраструктура и сетевые технологии требуют огромных энергетических ресурсов.Фото: Florian Hirzinger/CC BY-SA 3.0

Индустрия-4.0 вкупе с «цифровой финансовой системой» не освобождала бизнес от государственного гнета, а ужесточала администрирование в пользу единственного оператора. Делала безотзывными любые обязательства, санкцией за нарушение которых было отключение от общего протокола связности, т.е. смерть.

С точки зрения регуляторики Инудстрия-4.0 не решала проблемы абстрактного глобального мира. Он отвечает на вполне конкретные вызовы, поставленные перед Западом в нулевые годы, блокировала конкурентные преимущества производящих и сырьевых стран, создавая ключевой перевес для финансового центра (информационная и образовательная монополия).

До 2008 года ставка делалась на глобальный класс инвесторов («Капиталисты всех стран объединяйтесь!»), а финансовые институты представлялись как политически нейтральная среда. После США отказались от общего доступа к «общей» финансовой системе, остановив тем самым капитализацию естественных преимуществ новых претендентов на лидерство в долларовой системе координат (ликвидация будущего, снижение потенциалов роста).

Выше мы определили финансовую глобализацию как «три де-» (денационализация финансов, права, информации). Здесь расширим круг, введём в список сбережения, природные ресурсы, образование, науку, полицейские функции, безопасность и т.д. Денационализации подлежал весь комплекс социальных отношений, создание так называемого «рынка всего», где субъектами выступают не национальные государства, а некие корпоративные граждане (виджеты и аватары, лишенные гражданства потребители).

Для создания такого транснационального рынка («рынок всего») и нужна была Индустрия-4.0 (единый стандарт оценки, общий информационный протокол, тотальная диагностика). Концептуально идея Индустрии-4.0 является синтезом единого финансового центра, информационной открытости и экстерриториальной (транснациональной) юрисдикции.

Синхронизация информационной (Индустрия-4.0) и финансовой (ФРС США) инфраструктуры в едином правовом режиме (TTP/TTIP) при коалиционном силовом обеспечении (НАТО) создавали оператору «общей» цифровой платформы ассиметричные преимущества перед всеми остальными участниками хозяйственного процесса.

Вопрос, кому должна достаться роль оператора, даже не стоял.

В 2014 году (окончание первых 3-х программ QE – денационализация сбережений) General Electric, AT&T, Cisco, IBM и Intel создали Консорциум промышленного интернета (Industrial Internet Consortium). IIC занимался выработкой единых информационных стандартов для Индустрии-4.0, будущей финансовой архитектуры и новой системы управления активами. Все необходимые для Индустрии-4.0 данные стекались к компаниям Кремниевой долины (туда же информацию выгружают индивидуальные гаджеты).

Сомкнуть «три де-» в единый контур отношений («рынок всего») для создания единого (денационализированный) инвестиционного режима (сбалансированный долг и кредит) не удалось (не успели). Причин несколько, тут и Мюнхенская речь, и Майдан, «вычеркнувший» Россию из единого пространства и сформировавший условный второй мир (БРИКС, ШОС), тут и рост гегемонизма Китая. В сухом остатке: наложить транснациональную юрисдикцию на рынок финансовых и реальных активов архитектор проекта не смог.

Разрыв шаблона

Проведенная в 2008 году денационализация системы мировых сбережений, фактическое отстранение регулирующих институтов на местах от управления инвестициями лишило национальные государства прогнозного горизонта (возможность осознанного роста), спровоцировав не всегда осознанную на глубинном причинно-следственном уровне ответную реакцию (национальный реванш, саботаж глобального проекта). Социокультурные границы оказались жестче государственных.

Создать интернациональный инвестиционный режим без Интернационала (общий проект, общее будущее) невозможно. Рыночный режим без устойчивых согласительных процедур, устраивающих разные социальные системы, может существовать только в режиме принуждения. Такой режим означает, что все остальные страны отказываются от национальной стратегии и безоговорочно передают всё своё имущество оператору, который взамен обещает распорядиться им лучше, и выплатить хороший процент с дохода от пользования этим имуществом.

Здесь причина разрыва между движением мировых финансовых активов (права требования в единой валюте) и движением товарной массы, производство которой очерчено границами национальных зон ответственности (валютный разнобой). Принципиальных способов преодолеть разрыв два: централизация права или децентрализация эмиссии. Компромисс (переговоры) для архитектора проекта неприемлем, означает коррекцию всех финансовых обязательств (долларовый дефолт), поэтому «решение вопроса» и было вынесено в военную плоскость.

Кризис 2008 года и программы QE расставили всё по местам. Выяснилось, что рыночная модель управления рисками (потоки стоимости) административно подчиняется Вашингтону.

Сбережения всего мира заменили эмиссией ведущих Центробанков мира (главным образом, ФРС США) и разместили в юрисдикции (под управлением) США. Тут конфликт, который мешает перейти к промышленному проекту.

Политический клинч не позволяет создать юридически защищенное общее поле, замкнув разорванный кредитно-инвестиционный цикл. Стремление России и Китая контролировать своё жизненное пространство США (Запад вообще) интерпретирует как разрушение международных обязательств, зафиксированных ранее в долларах.

В этом восприятии США зашита суть глобального проекта – лишить политические институты больших социальных систем контроля над ресурсами своего роста. Проект менял политическую природу государства (коллективный субъект, объединенный общей стратегией) на корпоративную (коллектив субъектов, подчиняющихся глобальному рынку).

Политический клинч, вызванный программами QE, разрушил цепочку межгосударственных отношений, легитимировавшую мировую торговлю через стройную систему соглашений и институтов (разорвал шаблон). Двигатели глобального роста заглохли, запустить их заново не изменив систему международных отношений, возможности нет.

Никакие новые технологии не решат для глобального финансового центра проблему сырья и труда. Сервисная экономика не генерирует сбережения, США необходимо восстановить промышленную и сырьевую самодостаточность, что невозможно физически (отсутствие природных ресурсов), а потому требует пересмотра прав собственности и гарантий безопасности в мировом масштабе. Тут либо большие переговоры и новые соглашения, либо силовой передел.

Глобальная финансовая модель, основанная на долларовой эмиссии и контроле над мировыми сбережениями, столкнулась с кризисом ресурсов.Глобальная финансовая модель, основанная на долларовой эмиссии и контроле над мировыми сбережениями, столкнулась с кризисом ресурсов.Фото: Joshua Doubek/CC BY-SA 3.0

Чтобы понять логику меняющегося мира экономистам надо забыть про «закон» спроса и предложения, а политикам – про ВВП и валютные резервы. Речь сегодня не о новых правилах товарообмена, а о воссоздании «мира миров» как способа сосуществования различных образов жизни. Конструкт сетевого общества уступает место новой «иерархии иерархий». Разрушение глобального проекта идёт в виде роста национализма (реанимация культурных кодов), регионализма (формирование новых зон доверия) и протекционизма (приоритет национальных целей).

Остановка разрушения глобального проекта США (сохранение долларового формата учёта межгосударственных обязательств) будет означать принуждение стран-пользователей американским долгом, платить за это право не только своими сбережениями, но и мозгами. Процесс уже идёт (во второй книге дилогии «Нефть и мир» я подробно описываю, как корпоративный формат ликвидирует национальную систему образования, науки, здравоохранения).

Капитализация на бешеных деньгах, эмитированных под «Большую приватизацию», закончилась, тема национальных ТНК на западных рынках закрыта, для них предусмотрен только вторичный (подчиненный) статус. Инвестиционный механизм мировых сбережений в долларовой системе отношений отстроен по принципу: только в интересах Запада и на условиях Запада.

Продолжающаяся эмиссия «вертолетных денег» западными ЦБ проблему только усугубляет, наращивая цену ее разрешения, ограничивая переговорное пространство США (поле для маневра), лишая их пути назад.

Базовый актив доллара – право на присвоение

Последствия распада сложившейся под давлением США модели межгосударственных отношений необходимо зафиксировать. Иначе невозможно получить осознанный ответ на вопросы, «кто мы?» и «где мы?». Проблема здесь в том, что процесс распада мы оцениваем с точки зрения интересов проектанта (финансовый центр), которые в последнее время «научились» воспринимать как свои собственные (бюджетное правило, «здравый смысл»). То есть в категориях и параметрах отмирающей модели.

Происходящее сегодня видится нам не как исторический процесс, а как девиация – регресс и отклонение от нормы. На самом деле, распад модели обнажает каркас общественного устройства, снимает с неё тюнинговый обвес. История нам демонстрирует, что смыслом существования больших социальных систем является не рост объёма прибыли за счёт передачи суверенитета на аутсорсинг (культурная аннигиляция), а наращивание политического веса государства с целью увеличения доли от глобальной ренты, получаемой обществом, создавшим и легитимировавшим это государство.

Проблему мировых денег нельзя рассматривать отдельно от ренты (право владения) и порождающего её многообразия социальных отношений. Как писал в одной из своих статей Томас Пикетти, одномерные экономические модели накапливания капитала играют относительно незначительную и ограниченную роль в исследованиях социальных науках.

Во второй части дилогии «Нефть и мир» я подробно разбираю на примере Бреттон-Вудской системы, как золотой стандарт доллара был заменён на нефтяной. Тут коротко. После войны Европу целенаправленно (в рамках плана Маршалла) переводили с угля (самые сильные профсоюзы, самые сильные социалистические настроения) на нефть. Рост объёмов поставляемой в Европу нефти (торговалась исключительно в долларах) намного опережал рост золотых запасов США.

Нефть и мир

У одного из постоянных авторов «Октагона» вышла в свет книга – «Нефть и мир». Леонид Крутаков, подчёркивает, что она не столько про нефть, сколько про мир, в котором мы живём. Про мир, который сложился и существует только благодаря нефти. Без неё его нет.

Перейти к материалу

У послевоенной Европы никаких внешних доходов не было, она вынуждена была брать долларовые кредиты у США для оплаты поставок нефти. Регулировался финансовый оборот специальными американскими администрациями при каждом европейском правительстве. Появилось даже специальное понятие «евродоллар», обозначавшее деньги, которые никак не связаны с внутриамериканским оборотом (будущие евро). Поток нефтяных евродолларов в несколько раз превышал объём всего добытого на Земле золота.

Отказ от золотого стандарта был неизбежным, в противном случае США должны были признать дефолт и банкротство. Отказ от золота привёл не к дефолту, а к превращению доллара в эквивалент мировой стоимости («мировые деньги»). В основе доллара лежит базовый мировой товарный рынок – углеводородный. Без контроля над рынком углеводородов доллар превращается в пустой звук, все попытки придумать ему иное содержание сути дела не меняют. Здесь логово Pax Americana.

Природная рента образует первичную стоимость – от цены природных ресурсов напрямую зависит конечная стоимость мирового совокупного продукта (энергетическая рента основа основ). Институционально в контексте общественного производственного процесса фактор ренты определяется собственностью, оформляемой юридически, т.е. проистекающей из представлений общества о законном (заслуженном) праве на владение.

Пикетти своим «Капиталом в ХХI веке» доказал, что рента была и остаётся основой организации общества. В условиях свободного рынка доход на капитал (процент) всегда выше роста экономики, а беспрецедентный рост стран Запада в середине ХХ века был вызван политическими решениями. Доклад UNCTAD «О торговле и развитии, 2014» перенёс вывод Пикетти в межгосударственное пространство.

Главной тезис: страны Запада создавали свое благосостояние не внутренней игрой рынка, а целенаправленным (в свою пользу) перераспределением мировых ресурсов.

Основополагающая догма либерализма о конкурентности капитала как способа справедливого (обоснованного) перераспределения общественного продукта оказалась мантрой. Рассуждения о протестантской этике (аскеза) и риске как базовых принципах становления капитализма обернулись былинным эпосом. Эгалитарная природа рыночной демократии оказалась мифом, мистификацией.

Вдруг и как бы неожиданно выяснилось, что регрессивная (в рыночной логике) рента была и остается центральным механизмом управления общественными отношениями (распределение эффектов роста, их фиксация и реинвестирование) как на национальном, так и на межгосударственном уровне. А собственность (правовой источник ренты) была и остаётся основой общественного устройства (социальная иерархия). Рынок всего лишь заменил природную ренту (первичная стоимость) в цепочке социально-экономических отношений денежной (обусловленная стоимость).

В США никогда не верили в мантры, эпос и мифы. К переформатированию мирового порядка они готовились не только в финансовой (QE), правовой (TTP/TTIP) и информационной (цифровизация) сферах.

Нефть всему голова

Базовой площадкой очередного переформатирования мирового порядка (во второй части дилогии «Нефть и мир» я рассказываю о трёх предыдущих проектных трансформациях, трактуемых мейнстримом как кризисы 1973, 1979 и 1986 годов) была энергетика. Нынешняя трансформация тоже объявляется стихийной (форс-мажор).

Запуск программ QE помимо двух ранее обозначенных нами задач (обратный выкуп ключевых активов у нуворишей из «развивающихся» стран и размывание сбережений этих стран) нёс в себе ещё одну программную цель – снизить зависимость внутреннего рынка США от импорта нефти. Как одно («вертолетные деньги») связано с другим (независимость США от импорта нефти)? Сейчас поясним.

После 2008 года на волне «новой ликвидности» США раскачают за счёт сланца внутреннюю добычу нефти до исторических максимумов, как это было в ходе трёх, названных выше, трансформаций.

До 2008 года (начиная с банкротства Enron и крушения Башен ВТЦ) рост цен на нефть никак не влиял на мировую добычу (в рыночной логике высокая цена означает превышение спроса над предложением и должна вести к росту добычи), носил чисто спекулятивный характер.

Цена росла за счёт активной игры на фьючерсах пенсионных фондов США (был снят законодательный запрет на игры пенсионными деньгами в краткосрочные деньги) и «нефтеперерабатывающих заводов Уолл-Стрит» (5-ка ведущих инвестиционных банков США во главе с Goldman Sachs). Единственной задачей (она же причина) разгона цен на нефть до 137 $/б в июле 2008 года была необходимость наполнить финансовый пузырь, раздутый на Большой приватизации, «новой» стоимостью.

Одной из причин скачка цен был отказ Владимира Путина в 2003 году продать ЮКОС американской ExxonMobil с последующим присоединением его к «Роснефти» и выводом последней на уровень мировых топов. Буш-старший лично приезжал к Путину в Бочаров Ручей, чтобы уговорить его продать ЮКОС. Отказ означал, что русские не собираются пускать американцев на обратную сторону (вход) «нефтяной трубы», что обеспечивало США монопольный контроль (выход из трубы – цена нефти – США контролируют через фьючерсный механизм).

Отказ Путина продать ЮКОС американской ExxonMobil в 2003 году закрыл американскому капиталу доступ к российским нефтяным активам.Отказ Путина продать ЮКОС американской ExxonMobil в 2003 году закрыл американскому капиталу доступ к российским нефтяным активам.Фото: Sergey Orekhov/CC BY 3.0

Отказ означал, что все эмитированные под Большую приватизацию «мировые деньги» остались без обеспечения. Плохие долги и кредиты надо было куда-то списывать, их и перекрывали фондовой возгонкой ужу существующей стоимости. Во второй части дилогии «Нефть и мир» подробно раскрываю механику накачки фьючерсной цены нефти с цифрами и прямыми свидетельствами от Комиссии по ценным бумагам и биржам США.

Банкротство Lehman Brothers в 2008 году (входил в число «нефтеперерабатывающих заводов Уолл-Стрит») обозначит предел разгона цен на нефть, не выходя из рамок существующей (уже эмитированной) ликвидности. К декабрю 2008 года (всего за 3 месяца) нефть рухнет более чем в 3 раза, до 42 $/б. Старт программ QE даст фондовому рынку новый глоток воздуха (финансовая химиотерапия).

Сразу после запуска QE золото выросло на 20%, Dow Jones – на 50%, а нефть – на 100%. Разгон цен на нефть после 2008 года имел принципиально иное целеполагание. Необходимо было раскачать экологически вредную, инвестиционно чрезвычайно затратную, сланцевую добычу. В первой книге я отмечал, что геологическая служба США ещё в 20-х годах прошлого века отмечала высокую затратность сланцевой добычи, рассматривая её как стратегический резерв на случай глобального дефицита.

Высокая нефть выполнила свою роль. По данным Barclays на 2015 год (окончание программ QE), объём привлечённых сланцевыми компаниями США средств с фондового рынка за счёт быстрого роста капитализации вырос в 9 раз. При этом весь рынок высокодоходных облигаций США за это время вырос всего в 2 раза.

Одновременно была раскачана СПГ-индустрия, объём спотовых продаж газа вырос до 25%, качественно изменив этот рынок, превратившийся из регионального (связанного трубой) в глобальный, что позволило строить на нём самостоятельный фьючерсный рынок.

Ресурсный национализм

Сегодня можно с известной долей уверенности говорить, что кризис 2008 года не был стихийным, его параметры не противоречили программным установкам глобального проекта. Используя формулу Тимоти Митчелла, можно сказать, кризис был мистификацией, призванной прикрыть проектный характер переформатирования мировых отношений. Проект носил форму многоуровневого и хорошо скоординированного решений задач и проблем, вставших перед эмитентом «мировых денег» в 00-х годах.

Навскидку перечислим проектные цели:

– наполнение сложившегося в ходе Большой приватизации долларового пузыря (мировой долг/кредит) «новой» стоимостью, проходя через цепочку производства мировой стоимости «вертолётные деньги» наполнялись реальным содержанием;

– выкуп системных активов у проникших в западные ТНК нуворишей с Востока;

– размывание сбережений «развивающихся» стран с последующей деконструкцией самого института сбережений (падение доходности гособязательств в отрицательную зону создало фантастическую ситуацию: сберегатели платили за право сберегать в мировых валютах) и перевод «сберегателей» в режим «трать здесь и сейчас» (режим неопределенного будущего);

– раскачка на волне новой ликвидности сланцевой добычи нефти для повышения независимости внутреннего рынка США от импорта;

– разгон СПГ-индустрии, вывод газа в море, разрушение системы долгосрочных отношений, обеспечивающих ресурсные страны долгосрочными кредитом, создание самостоятельного рынка «бумажного» газа (еще одна «новая» стоимость);

– TTP/TTIP должны были юридически зафиксировать долларовые обязательства, а цифровизация – зацементировать их единым информационным протоколом…

После запуска программы QE мировая экономика (измеряется через мировые расходы – объём ВВП) росла исключительно за счёт дефляции, не просто опережая рост производительности труда, а вовсе без оного.

Цель нового-старого проекта США была в том, чтобы аннулировать конкурентные преимущества производящих и ресурсных (сберегающие) стран, закрепив свою роль финансового регулятора мировых отношений.

В 1973 году сходный (дефляционный) манёвр был проделан с помощью 400-процентного роста цены на нефть, что тогда тоже наполнило доллар «новой» стоимостью (во второй книге детально это разбираю). Кстати, одной из причин отказа Европы от TTP/TTIP было требование энергетических гарантий от США. Вашингтон тогда ничего не смог ответить, кроме неопределённого: технологии совершенствуются, американская сланцевая нефть и газ заменят русские и арабские углеводороды. Здесь есть одно забавное, если не сказать системное, совпадение.

В декабря 2015 года (Европа уже приняла 3-й энергопакет, а постмайданная Украина медленно и неуклонно двигается к прямому конфликту с Россией) Конгресс США снял 40-летний запрет на экспорт сырой нефти, введённый как ответ на нефтяной шок 1973 года. Сложилось впечатление (именно впечатление и именно сложилось), что США готовы обеспечивать Европу своей нефтью.

К созданию «видимостей» были подключены ведущие аналитические центры США: Совет по международным делам, Институт Брукингса, Центр стратегических и международных исследований, консалтинговая группа NERA, Центр за новую американскую безопасность, Управление по энергетической информации США. Итоговый вывод аналитиков оформили докладом Счётная палата США, в котором отмечалось, что свободный экспорт приведёт к снижению потребительских цен на нефтепродукты.

Нефтяной шок 1973 года вызвал дефицит бензина в США, очереди на заправках и введение ограничений на продажу топлива.Нефтяной шок 1973 года вызвал дефицит бензина в США, очереди на заправках и введение ограничений на продажу топлива.Фото: David Falconer/ U.S. National Archives/Public Domain

За скобками доклада остался убийственный вывод аналитиков об экологических последствиях отмены эмбарго. По их прогнозам, разгон сланца потребует ежегодного бурения до 26 400 новых скважин начиная с 2016 и по 2030 год, что приведёт к потере территории, равной штату Делавэр, вызовет миграцию животных и разрушение окружающей среды.

«Видимости» должны были убедить Европу на стадии запуска очередного этапа трансформации (санкционная война с Россией), что при эскалации украинского конфликта её энергетической безопасности ничего не грозит. Обернулась эта история тем, что сегодня Европа энергетически полностью подконтрольна США. Тем же самым, кстати, завершилась история 1973 года.

В 1974 году Генри Киссинджер, склоняя европейцев к подписанию энергетического соглашения, сказал министру иностранных дел Франции Сованьяргу: «Вы могли бы подумать, что хитроумный план США заключается в том, чтобы подчинить себе энергетическую политику Европы, но это не в наших интересах. Наша цель избежать повторения 1973 года». Сегодня США вновь заботятся об энергетической свободе Европы, но уже не от арабов, а от России.

Почему отмена запрета на экспорт американской нефти Конгрессом была «видимостью»? Потому что в распоряжении президента США есть закон «Об экономических полномочиях в случае чрезвычайных ситуаций, создаваемых внешней угрозой» (International Emergency Economic Powers Act), согласно которому он имеет право запрещать или разрешать любой экспорт по соображениям национальной безопасности.

Эмиссионный (QE) и углеводородный (сланец) аспекты своего нового курса США зафиксировали фактической ликвидацией прежней системы международных отношений. Реформа МВФ, игнорирование правил ВТО, наплевательское отношение к Совету Безопасности и ООН в целом.

Причиной разрушения существующих международных норм была не ядерная программа Ирана или демократия на Украине, а падение конкурентности США.

Следовательно, выход США из режима торговых войн определяется не поведением санкционных стран, а уровнем их конкурентоспособности.

Модель, стержнем которой был обмен финансовых методик сопровождения роста (кредит, фондовые институты) на источники роста (природные и трудовые ресурсы), закрыт. Модель не просто наносила «развивающимся» странам экономический ущерб, она подрывала государственные стратегии их роста, создавала риски для национальных элит. Иными словами, требовала десубъективации (денационализация) политики государства (мир на основе прибыли).

Инвестиционно-кредитный цикл нуждается в «промышленном секторе», который замыкает финансовую цепочку в единый комплекс отношений, балансируя долг (кредит) и его погашение (доход). Попытка США замкнуть глобальный финансовый оборот в глобальном промышленном контуре провалилась. «Вдруг» выяснилось, что субъектами глобального рынка (акторы истории) являются не ТНК (как нас долгое время убеждали), а государства. Долгосрочная стратегия развития легитимируется не коммерческим контрактом, а общественным согласием вокруг целей развития.

Сегодня корпоративные покровы с модели сброшены. В обмен на финансовый порядок США уже открыто требуют не ресурсы роста (трудовые или природные), а суверенитет – отказ от собственного будущего. Зоной конфликта является не бухгалтерская отчётность, а право. Предмет конфликта – природная рента. По большому счёту, тут следует говорить о противоречиях трудовой теории стоимости, которая исходит из ошибочного положения о неисчерпаемости природных сил Земли (тема отдельная, оставим её в стороне).

В условиях распада глобальной модели развития и мировой системы расчётов значимость природной ренты (первичная стоимость) резко возрастёт.

Сегодня идёт борьба за первоисточник жизни. Прежде всего, за энергетические ресурсы как основу любой деятельности человека.

Речь не о том, кому должен принадлежать мандат на принуждение к порядку: ООН (рудиментарный орган, потерявший актуальность после исчезновения одного из его гарантов – СССР) или «всему цивилизованному миру»? И не про товарообмен и рост ВВП, здесь США вне конкуренции.

Вызов носит антропологический характер. Требуется пересмотр ответов на вопросы, затрагивающие основы цивилизации. Новая система международных сдержек и противовесов (баланс силовых потенциалов) здесь не годится, это будет заход на очередной (невозможно сказать, какой уже по счёту) замкнутый круг. Звучит парадоксально, поэтому мысль требует пояснения.

Историю человечества мы изучаем по истории войн. Другой истории у нас нет, а потому предположение что может (могла бы) быть иная история (иная модель международной интеграции), выходит за пределы нашего понимания действительности, представляется нам чем-то потусторонним, утопией, бессмысленной фантазией, царством небесным, которое на Земле невозможно.

Мы находимся в плену своего прошлого. Хватаемся за архаику, как только существующий силовой паритет (мировой порядок) начинает распадаться, ищем ответы в готовых (отработанных многократно) матрицах. Мы каждый раз заходим на один и тот же порочный круг – пытаемся выстроить новую систему сдержек и противовесов, а система балансов не может быть устойчивой по определению, требует постоянной балансировки.

Понятно, что новый мир не может появиться из ниоткуда, будущее не всплывет перед нами как подводная лодка. Идея должна пройти очень длинный путь от фантазии до реальности (обрасти мясом).

«Утопия» должна захватить воображение человека, стать частью мыслительного аппарата элит. «Здравый смысл» должен обрести новое содержание.

Нельзя говорить о новой модели отношений, если критериями оценки её эффективности остаётся объём товарооборота и размер ВВП. На алчности (рыночная прибыль) и страхе (силовые паритеты) устойчивую модель развития не построишь, сколько не рассказывай про всемирное потепление.

Оба этих качества (алчность и страх), на которых воспитаны современные элиты, спроецированы на захват и удержание – на войну. Долгосрочные стратегические отношения, о которых сегодня много откуда говорят, возникают только на основе доверия, а доверие растёт совсем на другой грядке.

Доверие требует принципиально иных критериев оценки и ориентиров для принятия решений, требует открытости, иных подходов к построению власти. Пока нет ответа на вопрос «как иначе?», словосочетание «многополярный мир» будет оставаться чисто фонетической конструкцией. Пока не произойдет мыслительный переворот (в первую очередь, а может в последнюю) в умах элит, мы вынуждены будем жить в мире, где правят алчность и страх.

Придётся ли нам для переворота пройти через цивилизационную катастрофу (распад последней империи) зависит от того в первую или последнюю очередь он произойдет в умах элит.

Время американских финансовых институтов под вывеской глобальных прошло, а альтернативный инструментарий, способный замкнуть в единый контур генерируемый экономикой долг с планируемыми доходами будущего, отсутствует.

Старые правила и институты де-факто разрушены, а в поисках новых нам предлагают порыться в прошлом, вернуться на круги своя. Мир переживает идеологическое банкротство (отсутствие внятного образа будущего, устраивающего ключевых игроков), усугубляемого финансовой избыточностью (длинные позиции по капитальным активам). В условиях неопределённости всегда растёт запрос на насильственное регулирование отношений.

Столкновение идёт в формате прошлого, будущее лишено содержания. Для решения проблемы недостаточно сформулировать новые принципы отношений в пределах рыночной онтологии, объявив о конце однополярного мира. Это путь коррекции в сторону сокращения существующих программ роста (сжатие по ресурсам) за счёт стран, не способных установить жёсткий контроль над национальным контуром экономики.

К сожалению, так вопрос сегодня у нас не рассматривают даже в виде проблемы. А про то, чтобы развернуть проблему в линейку проектных задач с чётко обозначенной целью, даже говорить не приходится…